Архитектор — архитектору. Фрэнк Гери

Михейл Микадзе, архитектор, сооснователь бюро ХОРА:

Предисловие

Феномен Фрэнка Гери как знаковой фигуры архитектуры второй половины XX века отрицать бессмысленно. Однако ни в ученичестве, ни в практике я сам к его творчеству тяготения не испытывал. Оно представляется мне нарочито атектоничным, избыточным, подчас бестактным в своей иррациональности. Но следует признать, в этой эпатажности — его сила. Его архитектура не знает статики, она — перманентный жест, кричащий: «Это я, и я здесь!». И в этом своем качестве она становится безупречно точным, почти физическим воплощением личного цайтгайста мастера (да, люди с сильной гравитацией формируют собственный цайтгайст).

Метод Гери фундаментально поверхностен (игра слов здесь уместна). Он оперирует пластикой оболочки, пространство же рождается как побочный эффект — подобно скомканному листу бумаги, любимому приему его формообразования. Причудливая курватура и изломы фасада обретают самодостаточность, тогда как внутренняя форма зачастую лишается самостоятельного смысла. Его приемы настолько скульптурны, что многие объекты справедливо назвать монументальной пластикой с опосредованной функцией.

Среди всего созданного им, дом в Санта-Монике занимает для меня особое место (игра слов вновь преднамеренна). В отличие от знаковых музеев, в 2000-е годы вызвавших трепет у каждого второго студента-архитектора, этот дом куда менее известен. Но именно он для меня «вразумительнее» и значимее всех позднее воплощенных громких опусов.

Пять пунктов о доме:

1. Происхождение манифеста

Дом в Санта-Монике — это и есть первичный манифест его «атектоничности». Использование хлипкого гипсокартона, цепной сетки и гофрометалла там, где должна быть «прочная стена», — сознательный отказ от традиционной тектоники (сопряжения конструкции и материала). Его избыточность и иррациональность для 1980-х годов — радикальный жест. Дом — отправная точка к развитию эстетики архитектора Гери.

2. Рождение фирменного приема

Наклонные плоскости, «смятый» объем гофрометалла («скейтборд») диктуют форму. Внутренние помещения этого гостевого дома вторичны и подстраиваются под внешнюю динамичную оболочку. Это не интерьер в классическом понимании, а результат «сминания» внешней формы. Позже в проектах музеев этот прием масштабируется.

3. Суть явления

Дом в Санта-Монике впервые предъявил нам иконическую дилемму Гери — считать объект архитектурой или скульптурой? Соседи были недовольны именно потому, что восприняли его как неуместную скульптуру во дворе. Функциональность постройки (гостевая + студия) опосредована и служит оправданием для художественного жеста. Она — прототип всех будущих «скульптур» Гери.

4. Ключ к пониманию Гери

В поздних проектах (вроде музея Гуггенхайма) масштаб, бюджет и сложность кривых могут затмевать суть. Дом в Санта-Монике честен в материалах (видны шурупы, стыки, каркас – это не блестящие титановые листы, а грубый профнастил), понятен в жесте – это прямой и азартный «самообразовательный» вызов: «А что, если собрать дом из того, что считается недоматериалом?», лишен пафоса – это личный эксперимент архитектора на своем заднем дворе, а не внешний заказ – в нем есть аутентичность первопроходца.

5. Историческое значение

Этот дом и есть «цайтгайст» Гери 1980-х годов: дух бунта против постмодернистской игры в цитаты, дух возврата к авангардной радикальности, но уже на новом технологическом уровне. Его «бескомпромиссность» — в отказе от конформности, связанной с ожиданиями соседей, традициями и «хорошим вкусом».

Послесловие

Дом в Санта-Монике — пример слияния художественного подхода, скульптурности и фирменной «бестактности» мастера, впервые воплощенный в жилой архитектуре. И этим он прекрасен.

Станислав Козин и Марсело Руеда, архитекторы, основатели бюро KOZEEN + RUEDA:

Есть маленькая личная история. Помню, как однажды увидели это здание вживую. Мы с Сашей Плоткиным пошли поесть сэндвичи в Gjusta, потом прогулялись и неожиданно наткнулись на большой бинокль за углом. Хотя сам бинокль – это работа художника Класа Олденбурга, мы сразу узнали, чей это проект. И можем сказать, что это было радостное впечатление – неожиданно встретить проект, который видели только в книгах. Круто, когда архитектура может приносить эмоции – здания Френка Гери как раз такие. Мы можем с уверенностью сказать, что он — бесстрашный рыцарь мира архитектуры, который не боялся экспериментировать и точно знал, что нужно делать. Конечно, безумно завидно и вдохновляет то, что он смог создать свой уникальный язык для выражения формы. Это действительно сложно. Крутой был мужик.

Амир Идиатулин, архитектор, основатель бюро IND:

Я был в этом павильоне, когда мы обедали там вместе с бывшим главным архитектором Барселоны Висенте Гуайарт во время экскурсии по городу. Я хорошо помню эмоции, которые вселяет в тебя пребывание в стенах павильона. Он задавал дизайн-код целой набережной. Так, когда ты назначал встречу, то обязательно апеллировал к этому павильону и говорил: «Встречаемся около рыбы». Мне кажется, это успех архитектора – образ, который будет ассоциироваться с целым местом. Само здание достаточно утилитарное и понятное, ничем не отличается от тысячи других современных зданий. А павильон задавал настроение, парил в длинной набережной, создавая особую атмосферу. Кстати, Висенте Гуайарт неспроста выбрал именно это место для встречи и обеда. Видимо, у него тоже этот объект вызывал такие эмоции.

Антон Надточий, архитектор, сооснователь бюро Atrium:

Музей в Бильбао, безусловно, является выдающимся архитектурным произведением. Ставя его в ряд с другими иконическими постройками рубежа веков и вспоминая неоднократный опыт его непосредственного посещения, мы, пожалуй, поставили бы его на самую вершину пьедестала. Анализируя роль Бильбао для современной архитектуры, скорее всего, именно его мы бы назвали воплощением манифеста архитектуры XXI века — по крайней мере, в том смысле, в котором мы сами ее понимаем.

Этот проект стал невероятно успешным и во многом опередившим свое время. Прежде всего — благодаря уникальной, сложной, нелинейной и оригинальной форме, которая радикально изменила представление о том, чем может быть архитектура и каким языком она способна говорить. Чтобы добиться подобной сложности и при этом высокого качества реализации, студия Гери впервые адаптировала для архитектуры авиационный софт CATIA — шаг, который даже сегодня выглядит дерзким, а тогда стал настоящим технологическим прорывом и, наверное, первым прецедентом. Именно он, по сути, простимулировал переход архитекторов к трехмерному цифровому моделированию, без которого сейчас невозможно представить решение любой архитектурной задачи.

Не менее важно и то, как Бильбао вошел в современную культуру: через медиа, через изображения, через свою визуальную силу, благодаря которой здание получило всемирную известность и привезло миллионы туристов в ранее малоизвестный город, фактически поставив его в ряд главных культурных центров Европы. Оно предвосхитило ту эпоху, в которой восприятие архитектуры через цифровые медиа и социальные сети стало играть определяющую роль в формировании значения и успеха знаковых сооружений.

Парадоксальным образом именно это привело к созданию действительно устойчивой архитектуры. Не в смысле «зеленых» технологий, а в смысле культурной устойчивости. Фрэнк Гери сумел создать здание-икону, архитектурный памятник, который, как кажется, будет востребован всегда. Востребован не из-за своей функции, а как самостоятельное произведение искусства, сам по себе. Показательно, что большинство людей знают фасады и формы Бильбао гораздо лучше, чем то, что находится внутри него. Само здание по своей смысловой и художественной выразительности стало в один ряд с лучшими объектами мирового современного искусства, а в чем то по нашему мнению и превзошло их.

Если собрать все это воедино и попробовать сформулировать своего рода манифест архитектуры XXI века, то он складывается из нескольких положений. Это архитектура сложного, нелинейного формально-пространственного языка, создающая яркий образ и уникальные пространственные переживания. Это архитектура, создаваемая с помощью современных технологий проектирования, которые позволяют воплощать столь высокую сложность. Это архитектура, умеющая выстраивать свой медийный образ и работать с аудиторией не только внутри города, но и в рамках глобального культурного поля. И, наконец, это архитектура, претендующая на устойчивость — в том смысле, что она способна служить людям веками и сохранять свою эстетическую ценность.

И в этом отношении трудно представить другое здание, созданное за последние тридцать лет, которое подходило бы под эти критерии лучше, чем музей Гуггенхайма в Бильбао. Оно демонстрирует невероятный гений Фрэнка Гери и его команды и остаётся одним из важнейших произведений современной архитектуры, которое задало почти недостижимую планку и вектор развития для всей архитектуры XXI века. 

PS.: Проезжая в эти выходные мимо еще строящегося музея Гуггенхайма в Абу-Даби, я еще не знал о смерти Гери. В очерчивающихся образах строящегося здания уже считывается радикализм и провокация, динамика и пластичность, контраст и парадоксальность — всё то, что одним своим образом и символизирует современное искусство. 

Роман Гуляев, архитектор, сооснователь бюро RMMSH:

Комплекс DZ Bank в Берлине, на мой взгляд, – одна из самых аккуратных работ Фрэнка Гери, в которой его фирменная пластичность соединяется с регламентированным и четким городским контекстом. Здание выглядит сдержанным: оно адаптировано к исторической линии площади, что нетипично для Гери. Снаружи – результат невероятной дисциплины: строгий, ритмичный фасад, который почти растворяется в окружении Бранденбургских ворот.

Но стоит пройти внутрь, как мы попадаем в совершенно иную вселенную. Гигантская биоморфная структура, обшитая нержавеющей сталью, словно вплывает в пространство двора, разрывая ортогональную логику здания. Над этим парит сложнейший стеклянный купол – сетчатая оболочка, напоминающая рыбью чешую. Свет, преломляясь через стекло и отражаясь от металла, создает ощущение, что мы находимся внутри живого организма или драгоценной жеоды, расколотой изнутри.

Гениальность DZ Bank видится мне не в формах, а в драматургии контраста. Гери доказал, что может играть по правилам, не изменяя себе. Он вывернул архитектуру наизнанку: вместо того, чтобы навязывать городу хаос, он спрятал его внутри, сделав достоянием сотрудников и клиентов банка.

Наталья Масталерж, архитектор, сооснователь Nowadays office:

Я воспринимаю Гери скорее как скульптора, а не как архитектора. Он легитимизировал свободный, экспрессивный жест, характерный для искусства XX века, в мире архитектуры. И ему выпало стать лицом иконической архитектуры в массовой культуре и медиа.

В английском есть выражение «cherry on top» — небольшое вмешательство, придающее законченность целому или меняющее его характер. Иногда какие-то свои неожиданные или экстравагантные интервенции в проект мы между собой в шутку называли «Gehry on top». И хотя мы никогда не стремились ему ни в чем подражать, такая отсылка сама по себе говорит о том, что для мирового архитектурного процесса он был важной, всепроникающей фигурой.

Дарья Семенова, архитектор, сооснователь бюро DDD Architects:

Концертный зал Уолта Диснея в Лос-Анджелесе – один из самых показательных проектов Фрэнка Гери, где проявляется его характерный деконструктивистский метод.

Мне нравится, что скульптурная манера Гери в этом проекте оказывается напрямую связана с внутренней типологией концертного зала. Необходимость работы с акустикой и формирования сложного объема зала, вокруг которого выстраивается все внутреннее пространство, задает логику архитектуры в целом. В результате сложная, гнутая пластика внешней формы становится подосновой внутренней структуры и функциональных требований. Это был первый опыт работы Фрэнка Гери с концертным залом, и поэтому показательно, как его пластический язык совпал с задачами типологии, что особенно обогащает замысел. 

Отдельно хочется отметить решение с четко артикулированным контрастом между экстерьером и интерьером. Снаружи – это металлическая, холодная и объемная оболочка, довольно инновационная на момент создания. В интерьере – теплая среда, выстроенная вокруг дерева и мягких бежево-терракотовых оттенков. Вместо ожидаемой логики, где интерьер продолжает экстерьер, здесь появляется осмысленный контраст, создающий два разных опыта. Эта идея о том, что архитектура работает через столкновение ощущений и выстраивает тонкую разницу восприятия пространства, мне как архитектору особенно резонирует.

Александр Стариков, архитектор, генеральный директор и партнер бюро Syntaxis:

То ли ветер, гонящий тучи.
То ли гигантский цветок в парке.
То ли рок-н-ролльная прическа величиной с дом.

Павильон Притцкера в Чикаго вызывает множество ассоциаций — все зависит от наблюдателя и его состояния в данный момент. Это, пожалуй, один из немногих проектов Фрэнка Гери, где он работает не с объектом сам по себе, а с городским пространством парка. Как и во многих его работах проект ломал границы и сопровождался трудностями: раздутый бюджет, технические сложности и даже забавный регламентный казус — высота павильона превысила допустимые нормы, из-за чего его пришлось классифицировать как скульптурное произведение искусства. Но павильон Притцкера — это не только ошеломительная форма. Это еще и новаторское функциональное решение театра под открытым небом: в сетке, перекинутой над лужайкой, интегрирована активная аудиосистема, позволяющая комфортно слышать звук по всему пространству. Позже этот объект получит аккомпанемент — пешеходный мост BP — вместе они создадут настоящую симфонию из нержавеющего металла в центре города.

Иван Охапкин, архитектор, основатель бюро Basis:

Я не фанат архитектуры Фрэнка Гери, но я фанат феномена влияния его архитектуры на людей и города: его здания невозможно не заметить и невозможно сказать, что они не изменили облик городов. В серии мультсериала «Симпсонов», посвященной Фрэнку Гери, есть забавный эпизод: архитектор мнет неудачный эскиз, бросает комок бумаги мимо урны и, обернувшись, понимает, что этот «скомканный» лист — проект его будущего здания. Это очень точная метафора: на первый взгляд его постройки кажутся скомканными листами бумаги, но на деле – самобытные и харизматичные произведения, которые невозможно забыть. При кажущейся простоте за этим стоит колоссальная работа. Именно это отличает архитектуру Гери — у нее есть свой почерк. И это заслуживает огромного уважения.

Владислав Спицын, архитектор, сооснователь бюро Front Architecture:

Знаменитый Stata Center на территории MIT, то есть Центр Рэя и Марии Стата — это управление хаосом, что и отвечает задачам лабораторий по изучению искусственного интеллекта. Полное скульптурное отражение функции новых и еще не изученных на момент постройки технологий. Он олицетворяет умы молодых ученых, которые иногда на грани безумия приходят к открытиям.

Мария Салех, архитектор, партнер и руководитель архитектурного отдела бюро ABOVE:

Штаб-квартира IAC/InterActiveCorp — не самый выразительный проект Гери, но здесь очень легко узнать его стиль. Это как раз во многом про то, как деконструктивизм работает с оболочкой здания. Объем разложен на террасы, которые чуть повернуты друг относительно друга, стеклянные «слои» уезжают, образуют заломы и сдвиги. Создается ощущение какой-то общей дисфункциональности. Фасад выглядит как скрученный лист бумаги, который предварительно помяли. Поверхность уже потеряла идеальную гладкость, зато появилась живая пластика.

Мы сейчас видим в мире много сложнейшей параметрической архитектуры, созданной при помощи технологий. И тем удивительнее осознавать, что массинг своих космических зданий Френк Гери часто отрабатывал с помощью макетирования: буквально резал и мял бумагу, искал в этих сгибах новый контур будущего здания. В IAC этот жест, как мне кажется, тоже ощущается.

Ангелина Яшкевич, архитектор, сооснователь бюро LIPMAN + OGANIAN:

Музей биологии на дамбе Амадор воспринимается скорее как событие, чем как очередное здание. Фрэнк Гери поставил его на самом краю воды – там, где движение Панамского канала почти физически ощущается: гул судов, ветер со стороны океана, постоянное движение. Кажется, что архитектура впитывает этот поток, от этого в ней столько беспокойной энергии.

Здание собрано из нескольких объемов, которые не пытаются быть согласованными друг с другом. Они разные по масштабу, по пластике, по настроению — словно фрагменты природы, которые никто не пытался приручить. Внутри всего этого хаотичного ансамбля — открытый атриум. Он действует как тихий воздушный колодец: свет просачивается сверху, ветер свободно проходит сквозь пространство, и все это задает темп движения внутри музея. Похожий эффект бывает в тропиках, когда заходишь под крытую террасу, а ощущение улицы все равно остается.

Крыши — главное, что бросается в глаза. Они огромные, многослойные, сбитые из разноцветных металлических плоскостей, и выглядят так, будто их мог бы собрать кто-то с инженерного причала неподалеку. Неудивительно, что у некоторых возникает ассоциация с морскими контейнерами. Но в реальности это специально изготовленные стальные панели, находящиеся в резонансе с индустриальным окружением канала. Гери явно пользовался этой близостью: он не копирует портовую эстетику, но ловко ее цитирует, почти подмигивает ей. При этом под этими крышами всегда тень, а ветер гуляет свободно. Архитектура здесь работает как тропическое укрытие — простое, но крайне эффективное. Никаких изысканных технологий, только форма и воздух.

Маршруты внутри музея не прямые. Они постоянно изгибаются, уводят в сторону, то открывают вид на воду, то прячут его. Ощущение очень похоже на прогулку по незнакомой местности, где повороты появляются без предупреждения. Цвет тоже играет свою роль — яркие пятна крыши становятся ориентирами.

В конце концов, музей оказывается не столько зданием, сколько местом, которое собирает в себе все вокруг: ветер, воду, тропический свет, промышленный шум и зеленые фрагменты ботанического сада. Гери умудрился соединить то, что обычно существует в разных мирах: живую природу и техногенную энергетику канала. И именно в этом — его сила.

Архитектура музея яркая, смелая, немного дерзкая. Она не пытается раствориться в контексте, а разговаривает с ним напрямую. И благодаря этому место, где он стоит, превращается в опыт — совершенно уникальный и ничем не похожий на другие.

Сергей Колчин, архитектор, руководитель бюро Le Atelier:

Фрэнк Гери — автор архитектуры широкого мазка и широчайшего жеста. Будь то город или Булонский лес, архитектура Гери всегда неуместна, ошеломляюща и вызывающе несовершенна. Для меня в свое время через посещение Foundation Louis Vuitton пришло понимание, что архитектура, вообще-то, совсем не обязана быть идеальной, особенно, если она похожа на сон или чудо. Гери был человеком, никому не подражавшим, у которого не может быть никаких подражателей, разве что в смелости быть непохожим.