«Архетипы авангарда»: архитектура выставки

Почему вы согласились участвовать в проекте музея и стать авторами архитектуры выставки?

Проект однозначно привлек нас неоднозначностью концепции — в хорошем смысле слова — иным, необычным способом смотреть на привычное. В этом подходе есть что-то «авангардное». Концепция требовала не просто оформления в смысле дизайна, а критической архитектурной интерпретации — что есть архетип и как он формируется. Мы увидели в этом вызов и возможность поработать в новом для себя масштабе, измеряемом не линейкой, а стрелкой часов. Процесс проектирования сохраняет все знакомые этапы, но сжат как пружина. Временная архитектура… но не вся ли архитектура, в конечном счете, временна? Эта сжатость — словно квантовый скачок: она позволяет стремительно пройти путь от замысла до материального воплощения и увидеть почти мгновенную реакцию. 

В процессе проектирования зданий или интерьеров связь с конечным пользователем растянута, часто не очевидна. В работе над выставкой ты становишься свидетелем самого момента встречи — первой реакции, живой дискуссии, которую рождает пространство. Это редкая и ценная возможность увидеть, как архитектура оживает в сиюминутном диалоге со зрителем. Экспозиционная архитектура оперирует особым языком знаков и условностей, чистых отношений между формой и смыслом. Ее условная «афункциональность» — это, на самом деле, свобода. Свобода создавать не пространство бытования, а архитектурное высказывание в чистом виде без ограничений и обстоятельств. Форма пространства становится прямой речью. Парадоксально, что эта архитектура не обязательна, но она и есть архитектура.

Авангард – это…

Авангард это не вдоль, а поперек!

Как вы понимаете определение «Архетипы авангарда»?

Архетип — это в первую очередь общедоступный и универсальный образ, который интуитивно что-то напоминает: ощущение, эмоцию, воспоминание. С «архитектурной» точки зрения основные инструменты — это, конечно, форма и цвет. Для нас, архитекторов, архетип — важное и весомое слово. В профессиональном контексте оно имеет немного другую коннотацию, но в основе похоже на определение «психологических» архетипов. Это тоже про фундаментальный и подсознательный пространственный образ, который вызывает определенные эмоции и мысли. Двор, башня, купол и т.д. — многие из них, иногда осознанно, иногда интуитивно, мы перевели в павильоны.

Как вы готовились к работе над выставочной архитектурой?

Этот вопрос напрямую связан с другим: чем вообще выставочная, временная архитектура отличается от постоянной? Если отбросить институциональные особенности, ее можно представить как маленький автономный мир внутри большого. В ней действуют те же принципы, та же логика, аналогичная иерархия, но в совершенно ином масштабе. И она строится вокруг других смыслов. Именно из-за этих двух отличий такой «маленький мир» часто оказывается насыщен переживаниями и сюжетами даже плотнее, чем мир «большой» архитектуры. Поэтому подготовка к работе над выставкой во многом свелась к формированию собственных принципов и «правил» проектирования — тех, которые могли бы ясно транслировать кураторскую концепцию, но при этом отражали наше внутреннее ощущение будущих пространственных переживаний.

Параллельно мы, конечно, изучали актуальные работы коллег и обращались к неархитектурным аналогиям: фильмам, книгам, живописи (особенно из каталога выставки) и так далее. Одной из важных тем на старте стало разграничение выставочной архитектуры и экспозиционного дизайна. Мы пришли к выводу, что архитектура подразумевает большее, структурное вмешательство в пространство и целостный подход к нарративу выставки. Дизайн же скорее работает с точечными внедрениями: мебелью, отдельными элементами. В какой-то момент в обсуждениях родилась аналогия с городом, появилось разделение на условно «фасадное» (экстерьерное) и интерьерное восприятие пространства внутри самой выставки.

Расскажите, пожалуйста, о пространственном решении выставки.

В основе плана экспозиции лежит принцип анфилады, но искаженный более сложной траекторией движения. Эту анфиладу, или, можно сказать, возникший архипелаг, формируют автономные павильоны. Каждый из них отсылает к одному из двенадцати архетипов. Все павильоны соединены между собой настилами — «мостиками». Это паузы на маршруте и одновременно — место первого впечатления о следующем архетипе. Длина перехода во многом задается смысловой связью между архетипами. Например, «мостик» между первым павильоном «Дитя» и вторым «Славный малый» — очень короткий, едва заметный. Нам было важно передать их душевную близость, чтобы они воспринимались цельно. Смыслово павильоны делятся на несколько тактов. Первые шесть относятся к более инфантильным архетипам, последующие шесть — во многом их зрелое отражение.

Шестой и двенадцатый павильоны — особые точки, где маршрут можно «пересобрать»: из них видны и пройденные, и будущие залы. Это момент свободного выбора — развернуться, пройти круг снова или иначе. Внутри первой шестерки выделяются павильоны 1–4. Хотя архетипы там разные, все они ясные и простые — поэтому их формы построены на базовой геометрии: трапеция, треугольник, прямоугольник, восьмиугольник. Так возникает ощущение этапа, роста.

Многие павильоны образуют антагонистические пары, зеркалят друг друга. «Бунтарь» (6-й) и «Эстет» (7-й) — полные противоположности, как по форме, так и по ощущению внутри. В «Бунтаре» — энергия, сила, протест, в «Эстете» — симметрия, классическая структура, безмятежная гармония. «Творец» и «Правитель» говорят об одном, но разным тоном. Творец яркий, свободный, лишен замкнутого контура, обращен к центральному проходу и круговому движению. Правитель авторитарный и строгий — его структура, равноконечный крест, строится на девяти квадратах, а вход артикулирован портиком.

Мы много думали об «изнаночной» стороне павильонов — о пространстве «между» комнатами. Сначала оно казалось чем-то вроде моря или молока — границей, пустотой без содержания. Но и ей нужно было задать характер, чтобы яснее выстроить маршрут. Учитывая театральность нашего подхода, честным шагом стало решение обнажить конструкцию павильонов снаружи — показать, что это не имитация зданий, не долговечные объекты, а именно «театральная» декорация. При этом «фасады» спроектированы не только по конструктивной необходимости — композиция из вертикальных стоек и горизонтальных связей не случайна. Мы хотели создать контраст между внутренним «содержанием» каждого павильона и внешней унифицированной, гомогенной средой, в которой они существуют — бродить по этому «молоку» для нас оказывается не менее интересно, чем по самой выставке.

Как возникли павильоны? Почему выбрана именно такая форма? 

Концепция классификации работ по архетипам, а не по авторам или хронологии, сама по себе предполагает атомизацию этих групп. Вот эти атомы и есть наши павильоны. Они достаточно автономны, чтобы выразить идею художников и работ разного характера, но в то же время связь между ними показывает методическую цельность подхода. Они существуют в последовательности, возможно, даже иерархии, а разделив их, эту взаимосвязь было бы сложнее проиллюстрировать. Отчасти желание разбить выставочный зал на «комнаты»,  то есть павильоны, было продиктовано и самой формой зала. Она довольно сложная, к ней нужно было приспособиться. Кажется, она сама чем-то подсказала нам образ океана с архипелагом островов — которые и стали павильонами.

Каждый геометрический — определенный архетип. Как выстраивается связь между его конфигурацией, колористическим решением и психологической характеристикой архетипа?

Во многом эта связь действительно метафорическая и интуитивная. Но как показал опыт, у этой, казалось бы, интуитивной связи есть очень много оснований. Несмотря на кажущуюся очевидность и легкость перевода черт, характеризующих архетип, на первом этапе проекта мы в обсуждениях старались найти соответствия между цветами, формами и другими свойствами. Например, нам сразу было понятно, что «Бунтарь» (6-ой павильон) должен преломлять выстроенный ранее маршрут и нарратив. Первой гипотезой была идея раздробить периметр на отдельные пилоны, чтобы разрушить целостность павильона и привычного линейного восприятия работ. Этого нам показалось недостаточно, тогда стало ясно, что стоит в целом пересмотреть наше представление о павильоне как о комнате-периметре и мы решили развернуть (вывернуть) павильон в плоскость, создать искривленную развертку стен, которая воспринималась бы как водораздел между двумя частями выставки. Аналогичным образом мы работали и с другими архетипами-павильонами.

Конфигурация и последовательность фигур во многом объясняется линейной последовательностью изначальных архетипов, а также ритмом выставки. Как и в любом рассказе в ней есть свои сюжетные повороты, риторические вопросы, паузы и кульминация. Выбранный порядок чередования форм разных типов во многом базируется на том же принципе. 

И геометрические фигуры, и цвета имеют свои особые черты, свой характер, как и архетипы. То есть в основном мы опирались на эпитеты, характеризующие архетип, переводя их в архитектурные/геометрические образы и формы. Аналогично и с цветом. Хоть во многом цветовая гамма была предопределена куратором, мы старались через подобную интерпретацию понять, какие переживания и эмоции цвет способен передать, в какой плоскости, какие черты подчеркнуть и т. д. Например, в павильоне «Мудрец» (11-й), где всего одна картина, мы перевернули привычную логику: цветом выделили не пол, а стены и карниз — чтобы гипертрофировать глубину пространства и усилить впечатление от работы.

Архитектура вторит экспозиции? Она должна оставаться нейтральной или иметь свой выразительный образ?

Над этим вопросом мы долго размышляли. Во время стройки даже возникли сомнения — не переборщили ли мы? Без картин и графики пространство казалось слишком интенсивным, но как только появились работы, этикетки, тексты — все встало на свои места. Так мы пришли к ответу. Архитектура во многом вторит экспозиции, она не является главным выставочным объектом. Однако в зависимости от концепции может быть как нейтральным фоном, так и мощным аккомпанементом. Наш случай, конечно, второй. Оригинальная идея требовала ярких и выразительных решений — именно такой подход сделал выставку запоминающейся.

Что получилось?

Особенность концепции заставила нас переосмыслить и опробовать разные художественные и даже сценографические приемы. Работая с временными конструкциями, мы искали архетипические аналогии для каждого павильона. Карнизы, плинтусы, колонны, традиционно каменные или монументальные, здесь стали скорее знаками: плинтус – это полоса на МДФ, карниз — тонкая доска. Важная задумка, которую нам удалось воплотить — сопутствующее всей выставке игривое или игровое настроение. И, оглядываясь на реакцию гостей, выставка работает как задумано: она превращает посетителя из наблюдателя в соучастника, почти в персонажа. Это удачно резонирует с идеей архетипов.

Как работать с крупным музеем и серьезной коллекцией?

Работа с крупным музеем воспитывает стойкость и терпение. Это непростая задача, но соразмерно сложности она принесла нам и удовольствие, и ценный опыт.

Как вы понимаете определение «Архетипы авангарда»?

Мы понимаем это как попытку посмотреть на русский авангард через призму психологических паттернов (которые сейчас невероятно популярны) — архетипов, описывающих разные способы быть в мире и создавать искусство. Каждый художник действует, исходя из собственной картины мира, собственной мотивации и внутреннего конфликта. Для кого-то искусство — поле борьбы, для некоторых — территория игры, для других — способ поиска истины или трансформации реальности. Проект предлагает увидеть в авангарде не только стили и направления, но и живых людей с разными темпераментами, амбициями и уязвимостями — своего рода человеческий спектр, разложенный на 12 архетипов.

Как вы готовились к работе над проектом? Чем вдохновлялись?

Мы опирались на кураторскую и архитектурную концепцию бюро, где пространство выстроено как анфилада архетипов — последовательность залов, каждый из которых представляет отдельный психологический тип. Нас вдохновляла идея «очеловечивания» авангарда и соединение психоаналитической оптики с радикальным искусством начала ХХ века, а также сама архитектурная утопичность и экспериментальность решения.

Расскажите, пожалуйста, о графическом решении выставки.

Графический голос выставки — это прямая метафора разнообразия: все художники яркие индивидуальности, и именно в этой разности рождается энергия визуальной культуры. Название — леттеринг, собранный как коллекция разнородных, «характерных» букв. Каждая буква имеет собственную форму, пластику и «голос», как отдельная индивидуальность внутри общего целого. Типографический слой выставки в целом решен как спокойный, монохромный и немного ироничный: он не конкурирует с экспозицией, но создает устойчивый ритм и связывает разные залы в единую систему. Этот слой проявляется в пояснительных текстах, этикетках, цитатах и навигации.

Что было важно?

Для нас было важно не «пересушить» графическое оформление чрезмерной нейтральностью. Мы стремились подыграть лихости кураторской идеи и виртуозной архитектуре, чтобы графика не становилась обслуживающей, а работала как полноценный участник общего высказывания.

Что получилось?

Получилось цельное и масштабное высказывание, в котором архитектура, кураторская концепция и графика звучат согласованно и консистентно.