«Картину можно спрятать. Здание — нет»… Команда A-House Press побывала в новом отеле Ahãma в Фетхие и поговорила с архитектором и художником Ассифом Ассефи о проекте, который приглашает к медитативному отдыху и диалогу с собой.
Ahãma — новый бутик-отель на побережье Фетхие, спрятанный в лесу среди реликтовых ликийских деревьев. Всего 29 гостевых домов и 30 бунгало, каждое — с приватной террасой и видом на бирюзовую воду бухты Гюнлюклю. Здесь нет спешки: тишина леса, соленый воздух, мягкий свет и архитектура, которая не спорит с природой, а становится ее продолжением. Отель задуман как место возвращения к себе — в медленном ритме, с утренними практиками у моря, заплывами на каяках и падлбордах и пространствами, наполненными теплом природных материалов.
Четыре ресторана отеля раскрывают вкус региона через сезонные продукты и локальные традиции: от утреннего завтрака с видом на залив до ужинов под звездами. Спа-пространства Ahãma строятся вокруг идеи восстановления — от процедур с использованием местных ингредиентов до уникального «Храма звука» (The Sound Temple), созданного мексиканским архитектором и дизайнером Гектором Эсраве.
К моменту, когда к проекту присоединился художник и архитектор Ассиф Ассефи, виллы, рестораны и зоны отдыха уже были построены. Ему досталось ключевое пространство — лобби, сердце отеля, точка первого контакта с гостями. И именно оно стало тем местом, где природа и архитектура встретились максимально деликатно.
Его путь к Ahãma начался не как у большинства архитекторов: двадцать лет назад он оставил профессию, полностью уйдя в живопись. Все изменила случайная встреча с владельцем отеля, который сначала заинтересовался работами Ассефи-художника, а потом предложил поехать вместе на площадку. Увидев лес, спускающийся прямо к морю, он почувствовал, что хочет работать с этим проектом.
«Для меня это было как возвращение домой», — вспоминает архитектор.
Подход Ассефи заключается в максимальном уважении к ландшафту: каждое здание и предмет мебели рождались на месте, из локальных материалов, с учетом рельефа и деревьев, ни одно из которых не пострадало. Даже камень с вывеской у входа не изменили — просто приняли его таким, какой он есть. Архитектор не называет это термином «устойчивая архитектура», но говорит о внимательности и открытом диалоге с местом, которое отвечает тебе взаимностью.
Можно ли сказать, что вы использовали пространство лобби как холст — как в своей живописи?
Именно так. Я всегда смотрю на пространство как на холст. Как ты в нем движешься, как ощущаешь себя. Я работаю с очень крупными полотнами, и когда ты пишешь большие картины, очень легко потеряться — нужен план, нужно ощущение направления. Здесь было то же самое. Я проводил на площадке недели, чтобы понять, как все должно быть. Изначально у владельцев была идеи разместить ресепшен ближе к воде, сделать то и это. Но я сказал: мы не будем тревожить море. Мы просто отступим и дадим людям возможность смотреть на него, как на движущую силу пространства.
Звучит как масштабная работа…
Да, было тяжело. Требовалось много сил, для того, чтобы убедить в правильности нового решения, много энергии. Но сейчас, кажется, все довольны. Хотя пространство до сих пор не полностью завершено — например, я продолжаю работать над освещением. Сейчас я разрабатываю свет, который будет не просто освещать, а наполнять пространство жизнью.
Было сложно вернуться к архитектуре после 20-летнего перерыва?
Я всегда знал, что смогу создать пространство, но для этого место должно «заговорить» со мной. И это произошло. Как только я там оказался, я почувствовал его. С городом все понятно, а природа — это отдельная сила. И когда ты с правильным заказчиком, все складывается. Получилась не просто работа, а настоящий художественный опыт. Не просто архитектура ради архитектуры. Для меня было принципиально важно: использовать то, что можно найти здесь, на месте. Мы все перерабатывали, очищали, создавали мебель вручную. Никакой «дизайнерской» мебели. Я привез плотника, с которым мы сделали каждый предмет так, чтобы он идеально ощущался телом. Мы нашли кусок мрамора на местном карьере — самый большой — и превратили его в стол. Но не меняли форму. Просто приняли его таким, какой он есть. Мы не рубили деревья. Потеряли только одну ветку — и то с болью. Вся структура лобби построена в согласии с лесом. Ни одно другое пространство в Ahãma не создавалось с такой чувствительностью.
В отеле есть место для искусства?
Это была моя первая идея — сделать 35 картин для номеров. Все уже готово: холсты, подрамники, рамы. Но у меня просто не хватает времени, чтобы писать. Сначала я переключился с живописи на архитектуру. Теперь, когда закончу со зданиями, снова вернусь к картинам. Я хочу писать их прямо в лесу — на месте. Это будут site-specific-работы, большие полотна, написанные в естественной среде. Я даже планирую снимать процесс — почти как перформанс.
Получается живая история?
Конечно. Жизнь — это история. Если в том, что ты делаешь, есть история — это сила. Людям интересно не просто смотреть, а слышать: «А какая за этим история?». Особенно в архитектуре. Хотя с живописью я не всегда люблю все объяснять — это убивает магию. Лучше — почувствовать.
А архитекторы, по-вашему, должны объяснять свою работу?
Иногда приходится. Люди задают вопросы: «Почему именно этот предмет? Почему он неудобный? Почему удобный?». Архитектура — это функциональное искусство. Мы по-прежнему в сфере сервиса. Картину можно спрятать. Здание — нет. Пространство должно говорить с человеком, поддерживать его. Я всегда борюсь между этими двумя мирами — живописью и архитектурой — и, думаю, именно это придает моим проектам силу.
Вы продолжаете следовать японской философии минимализма. А какое место в отеле вам кажется самым «японским»?
Весь отель в каком-то смысле про «японскость», но для меня важно было не следовать моде. Сейчас все говорят о ваби-саби — я сознательно отстраняюсь от этого. Я хотел создать минимализм с моим собственным акцентом. Иногда, если что-то начинает походить на ваби-саби, я даже специально добавляю работу или цвет, который нарушает это спокойствие. Например, в зоне ресепшена нет ни одной картины. Хотя как художнику мне было сложно не повесить ничего, но я решил, что это не о живописи. Это о пространстве. Люди должны войти, сказать: «Вау, не верю, что я здесь» — и пойти в номер. Хотя сейчас многие задерживаются, там очень приятно находиться.
Вам нравится наблюдать за реакцией гостей?
Да, это очень увлекает. Особенно в Турции люди не сразу понимают этот язык. Сначала они спрашивают: «А что это?» Потом начинают фотографировать. Каждый предмет а ресепшене — со своей историей. Например, столы сделаны из старых железнодорожных шпал. Они лежали здесь на территории, и я увидел в них потенциал. Все говорили: «Слишком сложно, они пропитаны маслом, с металлом внутри — не получится». Но мы сделали — и сейчас это, пожалуй, мой любимый предмет мебели.
Как вы чувствуете момент завершения работы?
Я пишу по одной картине в день — иначе теряю интерес. Это как тренировка для разума и тела. Я не могу останавливаться. Когда картина закончена — я знаю это. Я сам делаю рамы, хочу, чтобы были видны все неровности, чтобы это был не «плакат», а живопись. И когда все будет готово, я сделаю выставку — с видеодокументацией, как все создавалось. Это будет перформанс, созданный специально для этого места. Я думаю, это и будет финал всей этой истории. Мы также начинаем программу резиденций для художников: я отдаю им свой офис, они работают, пишут картины, оставляют их, уезжают. Это живой процесс. Все должно сложиться. И я верю, что через год станет окончательно ясно, что у нас получилось.
